Аутичные люди часто кажутся «нечитаемыми» для окружающих не потому, что не испытывают эмоций или не понимают чужие, а потому что выражают чувства иначе, чем принято в нейротипичном обществе. Новое исследование британских ученых подтверждает: различия кроются не столько в «неспособности», сколько в несовпадении способов эмоционального выражения.
Расстройства аутистического спектра (РАС) — это группа особенностей нейроразвития, которые влияют на то, как человек воспринимает мир, обрабатывает информацию, общается и выстраивает социальные связи. При аутизме человеку часто сложно ориентироваться в негласных правилах общения: распознавать тонкие нюансы интонаций, улавливать невербальные сигналы, понимать эмоциональные подтексты. При этом мозг аутичного человека может по‑другому обрабатывать звуки и зрительные стимулы, из‑за чего привычные для большинства людей «ключи» к эмоциям оказываются для него менее заметными или менее однозначными.
Долгое время считалось, что основная проблема — в трудностях аутичных людей распознавать эмоции нейротипичных собеседников. Но все больше исследований показывает: недопонимание взаимно. Окружающим тоже трудно «читать» аутичную мимику, жесты и интонации, потому что они не совпадают с общепринятыми шаблонами. То есть дело не в полном отсутствии навыка, а в несовместимости «эмоциональных диалектов».
Команда специалистов из Бирмингема создала подробную «карту» мимических выражений аутичных и неаутичных взрослых. Участников эксперимента попросили показать три базовые эмоции — злость, радость и грусть — в двух условиях: под определенные звуковые сигналы и в процессе речи. В исследовании приняли участие 25 взрослых с РАС и 26 людей без таких особенностей развития.
Когда ученые проанализировали видеозаписи, оказалось, что выражение одних и тех же эмоций заметно отличается в двух группах. Аутичные участники демонстрировали больше уникальных и менее стереотипных вариантов мимики. В целом они активнее задействовали рот и менее активно — брови. При показе радости их улыбка была, как правило, менее широкой. Когда требовалось изобразить грусть, они сильнее поднимали верхнюю губу, чем нейротипичные участники.
Особенно интересно то, что у людей с РАС набор возможных выражений был богаче, чем у неаутичных. Это разрушает распространенный стереотип о «бедной мимике» при аутизме. Скорее, проблема в том, что эти выражения не совпадают с привычным набором «ожидаемых» эмоций, которым учат в фильмах, учебниках и социальных тренингах. Нейротипичному человеку сложно «расшифровать» такую мимику, потому что она не вписывается в знакомые схемы, а сам аутичный человек может не понимать, почему его эмоции «не видят» или воспринимают неправильно.
На выражение лица дополнительно влияла алекситимия — состояние, при котором человеку трудно понять, распознать и описать собственные эмоции. Она часто встречается у людей с РАС. У тех участников, у кого наблюдалась выраженная алекситимия, злость и радость в мимике проявлялись менее четко и однозначно. Внешне такие лица могут казаться «спокойными» или «бедными на эмоции», хотя внутри человек может переживать сильные чувства, просто не осознавая их до конца и не умея переводить во внешнее выражение.
Это, в свою очередь, усиливает цепочку недопонимания: окружающим кажется, что человек «безразличен» или «не реагирует», а он сам может чувствовать себя отвергнутым, потому что на его внутренние переживания никто не откликается. Так формируется классический конфликт восприятия: одна сторона уверена, что эмоция не проявлена, вторая — что ее не заметили.
Результаты работы британских исследователей поднимают важный вопрос: действительно ли проблема при аутизме — в «неспособности к эмпатии», как это иногда преподносят? Или мы имеем дело с тем, что называется расхождением в стиле коммуникации? Если эмоциональные сигналы и их «коды» различаются, обе стороны нуждаются в обучении: аутичным людям — тому, как распознавать типичные нейротипичные выражения, а нейротипичным — как понимать особенности аутичной мимики и поведения.
С практической точки зрения это означает, что привычные методы диагностики и обучения, основанные только на стандартных эмоциональных «масках», могут быть недостаточно точными. Если тесты предполагают, что человек должен распознавать радость или грусть по строго заданным выражениям лица, то они, по сути, измеряют умение работать с нейротипичными шаблонами, а не истинную способность к сопереживанию. Аналогично, попытка «натренировать» аутичного человека копировать стандартные улыбки и жесты может привести к механическому заучиванию, но не к лучшему взаимопониманию.
Важно и то, как подобные данные влияют на повседневную жизнь. В школе учитель может ошибочно считать аутичного ребенка «неинтересующимся» или «безэмоциональным», если не видит привычных улыбок или «оживленной» мимики. На работе коллеги иногда воспринимают такого сотрудника как холодного или грубого, если он не поддерживает зрительный контакт и выражает эмоции слабее или иначе. Но если понимать, что это другой способ эмоциональной коммуникации, а не ее отсутствие, отношение меняется.
Еще один практический вывод касается семьи. Родителям нередко сложно «понять», что чувствует их аутичный ребенок, особенно если тот мало говорит о своих переживаниях и выражает эмоции нестандартно. Знание о том, что мимика и жесты могут выглядеть иначе, помогает родителям внимательнее присматриваться к индивидуальным сигналам ребенка, а не искать в нем «правильные» эмоции из учебников. Это снижает тревогу взрослых и уменьшает риск конфликтов, когда ребенок кажется «холодным», «отстраненным» или «чересчур спокойным».
Немаловажную роль играет и самооценка аутичных людей. Если с детства им повторяют, что они «неправильно» выражают чувства или «не умеют сопереживать», это формирует образ себя как «эмоционально дефектного». Осознание того, что их эмоциональный стиль не хуже, а просто иной, позволяет относиться к себе бережнее. Вместо постоянных попыток подогнать себя под чужие стандарты человек может учиться объяснять свои особенности окружающим и искать более комфортные способы взаимодействия.
С точки зрения будущих исследований важно глубже изучать не только то, как аутичные люди воспринимают нейротипичных, но и как они читают эмоции друг друга. Есть основания предполагать, что людям с РАС может быть проще понимать мимику и поведение других аутичных людей, потому что их эмоциональные «коды» ближе. Это уже намекает на то, что проблема лежит не в полной «неспособности» к пониманию эмоций, а в несовпадении норм и ожиданий в разных группах.
Все это подводит к очевидному выводу: обществу нужно переосмыслить подход к аутизму как к «нарушению социального понимания». Скорее, это особый способ переживания и выражения эмоций, который вступает в конфликт с большинством из‑за разницы в условных знаках. Чем больше мы изучаем эти различия и говорим о них открыто, тем выше шансы на взаимную эмпатию, более точную диагностику и действительно поддерживающие условия для аутичных людей — в школе, на работе, в семьях и в медицине.
Вместо попыток «исправить» аутичную эмоциональность эффективнее учиться ее распознавать, уважать и включать в общую картину человеческого разнообразия. Тогда фраза «они не понимают наши эмоции» сменится более точной: «мы пока не очень хорошо понимаем эмоции друг друга — но этому можно учиться с обеих сторон».
